Неточные совпадения
Хотя мне в эту минуту больше хотелось спрятаться с головой под кресло
бабушки, чем выходить из-за него, как было отказаться? — я встал, сказал «rose» [роза (фр.).] и робко взглянул на Сонечку. Не успел я опомниться, как чья-то рука в белой перчатке очутилась в моей, и княжна с приятнейшей улыбкой пустилась вперед, нисколько не подозревая того, что я решительно не
знал, что делать с своими ногами.
Стараясь быть незамеченным, я шмыгнул в дверь залы и почел нужным прохаживаться взад и вперед, притворившись, что нахожусь в задумчивости и совсем не
знаю о том, что приехали гости. Когда гости вышли на половину залы, я как будто опомнился, расшаркался и объявил им, что
бабушка в гостиной. Г-жа Валахина, лицо которой мне очень понравилось, в особенности потому, что я нашел в нем большое сходство с лицом ее дочери Сонечки, благосклонно кивнула мне головой.
В голову никому не могло прийти, глядя на печаль
бабушки, чтобы она преувеличивала ее, и выражения этой печали были сильны и трогательны; но не
знаю почему, я больше сочувствовал Наталье Савишне и до сих пор убежден, что никто так искренно и чисто не любил и не сожалел о maman, как это простодушное и любящее созданье.
— Я вам скажу, как истинному другу, — прервала его
бабушка с грустным выражением, — мне кажется, что все это отговорки, для того только, чтобы ему жить здесь одному, шляться по клубам, по обедам и бог
знает что делать; а она ничего не подозревает.
— Вы уже
знаете, я думаю, что я нынче в ночь еду в Москву и беру вас с собою, — сказал он. — Вы будете жить у
бабушки, a maman с девочками остается здесь. И вы это
знайте, что одно для нее будет утешение — слышать, что вы учитесь хорошо и что вами довольны.
Знаю только то, что он с пятнадцатого года стал известен как юродивый, который зиму и лето ходит босиком, посещает монастыри, дарит образочки тем, кого полюбит, и говорит загадочные слова, которые некоторыми принимаются за предсказания, что никто никогда не
знал его в другом виде, что он изредка хаживал к
бабушке и что одни говорили, будто он несчастный сын богатых родителей и чистая душа, а другие, что он просто мужик и лентяй.
Карл Иваныч одевался в другой комнате, и через классную пронесли к нему синий фрак и еще какие-то белые принадлежности. У двери, которая вела вниз, послышался голос одной из горничных
бабушки; я вышел, чтобы
узнать, что ей нужно. Она держала на руке туго накрахмаленную манишку и сказала мне, что она принесла ее для Карла Иваныча и что ночь не спала для того, чтобы успеть вымыть ее ко времени. Я взялся передать манишку и спросил, встала ли
бабушка.
— Да, мой друг, — продолжала
бабушка после минутного молчания, взяв в руки один из двух платков, чтобы утереть показавшуюся слезу, — я часто думаю, что он не может ни ценить, ни понимать ее и что, несмотря на всю ее доброту, любовь к нему и старание скрыть свое горе — я очень хорошо
знаю это, — она не может быть с ним счастлива; и помяните мое слово, если он не…
— Не
знаю, — сказала она. — Она не велела учиться, а велела итти гулять с мисс Гуль к
бабушке.
И быстреньким шепотом он поведал, что тетка его, ведьма, околдовала его, вогнав в живот ему червя чревака, для того чтобы он, Дронов, всю жизнь мучился неутолимым голодом. Он рассказал также, что родился в год, когда отец его воевал с турками, попал в плен, принял турецкую веру и теперь живет богато; что ведьма тетка,
узнав об этом, выгнала из дома мать и
бабушку и что мать очень хотела уйти в Турцию, но
бабушка не пустила ее.
Из рассказов отца, матери,
бабушки гостям Клим
узнал о себе немало удивительного и важного: оказалось, что он, будучи еще совсем маленьким, заметно отличался от своих сверстников.
—
Знаю, и это мучает меня…
Бабушка! — почти с отчаянием молила Вера, — вы убьете меня, если у вас сердце будет болеть обо мне…
То и дело просит у
бабушки чего-нибудь: холста, коленкору, сахару, чаю, мыла. Девкам дает старые платья, велит держать себя чисто. К слепому старику носит чего-нибудь лакомого поесть или даст немного денег.
Знает всех баб, даже рабятишек по именам, последним покупает башмаки, шьет рубашонки и крестит почти всех новорожденных.
Райский также привязался к ним обеим, стал их другом. Вера и
бабушка высоко поднялись в его глазах, как святые, и он жадно ловил каждое слово, взгляд, не
зная, перед кем умиляться, плакать.
Он ушел, а Татьяна Марковна все еще стояла в своей позе, с глазами, сверкающими гневом, передергивая на себе, от волнения, шаль. Райский очнулся от изумления и робко подошел к ней, как будто не
узнавая ее, видя в ней не
бабушку, а другую, незнакомую ему до тех пор женщину.
— Ну, ты ее заступница! Уважает, это правда, а думает свое, значит, не верит мне: бабушка-де стара, глупа, а мы молоды, — лучше понимаем, много учились, все
знаем, все читаем. Как бы она не ошиблась… Не все в книгах написано!
— Не верьте ему, Нил Андреич: он сам не
знает, что говорит… — начала
бабушка. — Какой он тебе приятель…
— Не поздно ли будет тогда, когда горе придет!.. — прошептала
бабушка. — Хорошо, — прибавила она вслух, — успокойся, дитя мое! я
знаю, что ты не Марфенька, и тревожить тебя не стану.
— Не
знаю,
бабушка, пишу жизнь — выходит роман: пишу роман — выходит жизнь. А что будет окончательно — не
знаю.
— Сегодня говорить с
бабушкой нельзя: гости! Бог
знает что с ней будет! Завтра!
— Ну, Бог вас простит! — смеясь, сказала
бабушка. — Вам — ничего, я
знаю. Вон вас каким Господь создал — да Вера-то: как на нее нет страха! Ты что у меня за богатырь такой!
Вера,
узнав, что Райский не выходил со двора, пошла к нему в старый дом, куда он перешел с тех пор, как Козлов поселился у них, с тем чтобы сказать ему о новых письмах,
узнать, как он примет это, и, смотря по этому, дать ему понять, какова должна быть его роль, если
бабушка возложит на него видеться с Марком.
«Как тут закипает! — думал он, трогая себя за грудь. — О! быть буре, и дай Бог бурю! Сегодня решительный день, сегодня тайна должна выйти наружу, и я
узнаю… любит ли она или нет? Если да, жизнь моя… наша должна измениться, я не еду… или, нет, мы едем туда, к
бабушке, в уголок, оба…»
Она даже вдалась в подробности о нарядах с Полиной Карповной, которая неожиданно явилась в кабинет
бабушки с какими-то обещанными выкройками нового фасона платья для приданого Марфеньки, а в самом деле, чтоб
узнать о возвращении Бориса Павловича.
— Тут живет губернатор Васильев… или Попов какой-то. (
Бабушка очень хорошо
знала, что он Попов, а не Васильев.) Он воображает, что я явлюсь к нему первая с визитом, и не заглянул ко мне: Татьяна Марковна Бережкова поедет к какому-то Попову или Васильеву!
— Николай Андреич сейчас придет, — сказала Марфенька, — а я не
знаю, как теперь мне быть с ним. Станет звать в сад, я не пойду, в поле — тоже не пойду и бегать не стану. Это я все могу. А если станет смешить меня — я уж не утерплю,
бабушка, — засмеюсь, воля ваша! Или запоет, попросит сыграть: что я ему скажу?
— Да, «ключи», — вдруг ухватилась за слово
бабушка и даже изменилась в лице, — эта аллегория — что она значит? Ты проговорился про какой-то ключ от сердца: что это такое, Борис Павлыч, — ты не мути моего покоя, скажи, как на духу, если
знаешь что-нибудь?
— А что ж делать? Вот, чтоб этого не терпеть, — говорила
бабушка, стороной глядя на Веру, — и надо бы было этой Кунигунде спроситься у тех, кто уже пожил и
знает, что значит страсти.
— Я так и
знала; уж я уговаривала, уговаривала
бабушку — и слушать не хочет, даже с Титом Никонычем не говорит. Он у нас теперь, и Полина Карповна тоже. Нил Андреич, княгиня, Василий Андреич присылали поздравить с приездом…
— Не
знаю,
бабушка, да и не желаю
знать! — отвечал он, приглядываясь из окна к знакомой ему дали, к синему небу, к меловым горам за Волгой. — Представь, Марфенька: я еще помню стихи Дмитриева, что в детстве учил...
— Кстати о
бабушке, — перебила она, — я замечаю, что она с некоторых пор начала следить за мною; не
знаете ли, что этому за причина?
— А вот
узнаешь: всякому свой! Иному дает на всю жизнь — и несет его, тянет точно лямку. Вон Кирила Кирилыч… —
бабушка сейчас бросилась к любимому своему способу, к примеру, — богат, здоровехонек, весь век хи-хи-хи, да ха-ха-ха, да жена вдруг ушла: с тех пор и повесил голову, — шестой год ходит, как тень… А у Егора Ильича…
Ей, в дремоте отчаяния, снился взгляд
бабушки, когда она
узнала все, брошенный на нее, ее голос — даже не было голоса, а вместо его какие-то глухие звуки ужаса и смерти…
— А ведь она любит вас,
бабушка, Вера-то? — спросил Райский, желая
узнать, любит ли она кого-нибудь еще, кроме Натальи Ивановны.
— Не люблю, не люблю, когда ты так дерзко говоришь! — гневно возразила
бабушка. — Ты во что сам вышел, сударь: ни Богу свеча, ни черту кочерга! А Нил Андреич все-таки почтенный человек, что ни говори:
узнает, что ты так небрежно имением распоряжаешься — осудит! И меня осудит, если я соглашусь взять: ты сирота…
Бабушка, бесспорно умная женщина, безошибочный знаток и судья крупных и общих явлений жизни, бойкая хозяйка, отлично управляет своим маленьким царством,
знает людские нравы, пороки и добродетели, как они обозначены на скрижалях Моисея и в Евангелии.
Он удивлялся, как могло все это уживаться в ней и как
бабушка, не замечая вечного разлада старых и новых понятий, ладила с жизнью и переваривала все это вместе и была так бодра, свежа, не
знала скуки, любила жизнь, веровала, не охлаждаясь ни к чему, и всякий день был для нее как будто новым, свежим цветком, от которого назавтра она ожидала плодов.
— Да, а ребятишек бросила дома — они ползают с курами, поросятами, и если нет какой-нибудь дряхлой
бабушки дома, то жизнь их каждую минуту висит на волоске: от злой собаки, от проезжей телеги, от дождевой лужи… А муж ее бьется тут же, в бороздах на пашне, или тянется с обозом в трескучий мороз, чтоб добыть хлеба, буквально хлеба — утолить голод с семьей, и, между прочим, внести в контору пять или десять рублей, которые потом приносят вам на подносе… Вы этого не
знаете: «вам дела нет», говорите вы…
Она вникала в это молчание
бабушки, в эту ее новую нежность к себе, и между тем подстерегала какие-то бросаемые исподтишка взгляды на нее, — и не
знала, чем их объяснить?
— Полно тебе, болтунья! — полусердито сказала
бабушка. — Поди к Верочке и
узнай, что она? Чтобы к обедне не опоздала с нами! Я бы сама зашла к ней, да боюсь подниматься на лестницу.
— Дай мне пить! — шептала Вера, не слушая ее лепета, — не говори, посиди так, не пускай никого…
Узнай, что
бабушка?
— Я вчера после ужина приехала:
бабушка и сестра еще не
знают. Только одна Марина видела меня.
— Еще бы не помнить! — отвечал за него Леонтий. — Если ее забыл, так кашу не забывают… А Уленька правду говорит: ты очень возмужал, тебя
узнать нельзя: с усами, с бородой! Ну, что
бабушка? Как, я думаю, обрадовалась! Не больше, впрочем, меня. Да радуйся же, Уля: что ты уставила на него глаза и ничего не скажешь?
— Да, да, не скажет, это правда — от нее не добьешься! — прибавила успокоенная
бабушка, — не скажет! Вот та шептунья, попадья, все
знает, что у ней на уме: да и та скорей умрет, а не скажет ее секретов. Свои сейчас разроняет, только подбирай, а ее — Боже сохрани!
Райский воротился домой, отдал отчет
бабушке о Леонтье, сказавши, что опасности нет, но что никакое утешение теперь не поможет. Оба они решили послать на ночь Якова смотреть за Козловым, причем
бабушка отправила целый ужин, чаю, рому, вина — и бог
знает чего еще.
— Брат, — сказала она, — ты рисуешь мне не Ивана Ивановича: я
знаю его давно, — а самого себя. Лучше всего то, что сам не подозреваешь, что выходит недурно и твой собственный портрет. И меня тут же хвалишь, что угадала в Тушине человека! Но это нетрудно!
Бабушка его тоже понимает и любит, и все здесь…
— Уж и через пять минут! — сказала
бабушка, — почем ты
знаешь? Дожидайся! он еще спит!
— А? Я не одна живу, вы
знаете! — сказала она, вслушавшись в его вопрос. —
Бабушка, Марфенька…
Если случится свадьба, Марфенька не
знает предела щедрости: с трудом ее ограничивает
бабушка. Она дает белье, обувь, придумает какой-нибудь затейливый сарафан, истратит все свои карманные деньги и долго после того экономничает.
—
Бабушка! разве можно прощать свою мать? Ты святая женщина! Нет другой такой матери… Если б я тебя
знала… вышла ли бы я из твоей воли!..